Фламандские натюрморты

Феликс ван Грунгинен — режиссер неизвестный, а уж для нашего зрителя и вовсе своеобразное открытие. Поэтому его историю во «Фламандских натюрмортах» можно расценивать как попытку завоевать сердца русскоговорящего зрителя. Хотя завоевывать, казалось бы, нечем: сценарий рассказывает о жизни и становлении личности молодого человека по имени Гюнтер — нежелательного ребенка, выросшего без матери и воспитанного бабушкой да отцом с квартетом старших братьев.

Режиссер стремится сыграть на контрастах, удивительно ярко и сочно показывая деревенскую жизнь в странах Западной Европы, умело смешивая первозданную радость от низменных удовольствий и бескомпромиссную тяжесть такого бессмысленного бытия. Вполне себе явные эпизоды сельского убийства времени могли бы зайти за снятые любительские кадры деревенской хроники, выворачивая наизнанку такие явления, как секс, алкоголизм, мордобои, болезни, преждевременная смерть от цирроза и прочее, и показывая их просто как данное, не пытаясь повесить на себя медаль первооткрывателей и кого-то там осудить. Та самая жизнь, когда за тяжестью существования люди всегда готовы радоваться малому, воспетая в свое время жизнерадостными тонами на картинах Винсента ван Гога с общим настроением тотальной обреченности. Предки угнетаемых селян, так и не сумевшие получить от свободы хоть каких-нибудь дивидендов кроме апатии, пьют хмельные напитки, рвут глотки на напевах похабных народных песен да танцуют стародавние сельские пляски. А что еще остается делать? Их вся нерастраченная энергия уходит на обеспечение рассудка должным количеством тумана — в противном случае слишком тягостной становится жизнь, если слишком явно ощущается ее уродство.

Михаил Булгаков считал, что, дескать, бытие определяет сознание. «Куда важнее избрать путь, чем достичь цель», — не соглашался с ним Милорад Павич. Становление Гюнтера в столь немилом окружении соответствующее: первая детская сигарета, крепкий алкоголь, чудеса на сеновале. Зная такое, на человеке можно было бы и поставить крест, если откинуть странную способность homo sapiens самому строить свою жизнь, абсолютно не понимая, почему одним — война, а другим — одиночество. И записки, сделанные в ходе созерцания депрессивной развеселой деревенской жизни, позже превращаются в романы и профессию графоманского толка. Феликс ван Грунгинен вовсе не пытается разобраться в феномене формирования личности, лишь пожимая плечами на вопрос «Почему?», но явно рисует избитую истину: состояние своего существа и путь к цели мы выбираем сами. Зато режиссер более чем прямо подвергает сомнению семейные ценности, и Гюнтер придет к выводу: «Я ненавижу двух женщин: первая — моя мать, вторая — мать моего ребенка». И его нежелание обрекать себя на каноны семейных отношений связаны не с каким-то там отсутствием ответственности и даже не столько с печальным опытом своей семьи и семей окружающих, сколько с банальным нежеланием. Он сделает свой выбор, только подтверждая, что семья, дети остаются личным выбором, а никак не обязанностью, необходимостью, долгом или еще какой-то ерундой. «Семья сама по себе не принесет тебе счастья, любви или душевного здоровья», — напоминает нам режиссер. И очень бескомпромиссно обрисовывает семейные связи, лишенные первозданной любви, но держащиеся только на фамилии и безысходности.

Феликс ван Грунгинен пытается играть на территории Эмира Кустурицы и Томаса Вошица, представляя грязную возвышенную трагикомедию на манер той же «Свадьбы белой ночью» Бальтазара Кормакура. Но существенно проигрывает всем им как по уровню режиссерского исполнения работы, так и банально по стилистической и смысловой нагрузке. Но кино все одно замечательно в своей необычайной палитре красок жизни подхватывает тонкий юмор и едкий сарказм, смешивает с обреченностью и тяжестью выбора, демонстрирует очень искреннюю, но осторожную мрачную комедию — страшную, забавную, наивную, трогательную, жесткую, грустную.

Несмотря на несколько поднятых вопросов, направленных человеческому органу, отвечающему за выбор, более чем как простую печальную историю, оставляющую желание верить в лучшее, «Фламандские натюрморты» расценивать трудно. Фильм сам по себе тяжелый и не претендующий на тонкую игру на гранях души. Феликс ван Грунгинен рассказывает очевидные вещи, а после финала снимает с сердца пудовую гирю, которую сам же водрузил.