Ноктюрны. Пять историй о музыке и сумерках

Кадзуо Исигуро — один из выпускников литературных семинаров, которыми руководил Малькольм Брэдбери. Вместе с Иэном Макьюэном является одним из самых известных, популярных и попросту лучших современных британских писателей. Японец по происхождению, за роман «Остаток дня» он получил Букеровскую премию. При этом члены Букеровского комитета проголосовали за роман единогласно, что случается нечасто. Японец, написавший один из самых английских романов, сразу стал в один ряд с также писавшими в Британии не на родном языке Джозефом Конрадом и Владимиром Набоковым.

Исигуро эволюционирует, развивается, экспериментирует. Сейчас, как оно бывает, издается писатель первым тиражом, и вот уже у него на столе контракты: мол, сдать следующую книгу до такого-то числа следующего года. Отсюда берутся автоматизм и планирование несложными геометрическими фигурами — четко прослеживается по поздним работам Иэна Бэнкса или тех же Уэлша с Палаником, которые перестают быть писателями, когда умеют писать. Кадзуо переход на формат, похоже, не грозит.

Отрываясь от излюбленных блужданий в прошлом, Кадзуо Исигуро в «Ноктюрнах» словно продолжает стилистически свой роман «Безутешные», наполняя повествование множеством литературных и музыкальных аллюзий. И в последнем нет ничего удивительного: этот писатель еще и музыкант.

Пять трогательных историй аккуратно связаны между собой тематикой, общими персонажами и, что тоньше, метафорами, и читать их по отдельности — значит упустить все книгу. «Звезда эстрады», «И в бурю, и в ясные дни», «Молверн-Хиллз», «Ноктюрн» и «Виолончелисты» последовательно сплетаются в легкое, воздушное, волшебное полотно, при этом умудряясь серьезно отличаться друг от друга. Кое-где Исигуро бродит в прошлом, как в «Остатке дня», где-то меланхоличен, как в «Не отпускай меня», а где-то переходит к едкому, почти тарантиновскому повествованию.

«Моя цель — писать «международные романы»», — говорил Кадзуо Исигуро. И «Ноктюрны», наверное, можно назвать самым космополитичным его произведением, одинаково понятным и прекрасным на любом континенте, хоть в смоге мегаполиса, хоть в стрекоте цикад в окраинных деревушках.