Стиляги

Цветные шнурки. Яркие сорочки. Галстуки в зеленый горошек. Пиджак в клетку. Челка "под Элвиса", и море джаза, и 1955-ый год, и Москва. И каблуки начищенных до блеска туфель выстукивают мелодию молодости, шагая по псевдо-Бродвею. И секс. И рок-н-ролл. И НКВД вместо drugs. И вера, и надежда, и любовь.

Из этих мелочей слагается яркая история жизни "иной" молодежи СССР середины 50-ых. История, которая, как длинная баллада Ника Кейва, рассказывает о превращении из серого в яркое, из будто счастливого — в отчаянно веселое.

История о молодости. Когда безделье романтично. Когда первый раз затягиваешься сигаретой и выпиваешь "на хате". Когда выбираешь цвет сердца. Когда ищешь предел возможностей. Когда слушаешь рок-н-ролл. Когда понимаешь, что невозможно, но пробуешь. Когда выбираешь свой путь. Когда разбивают мечту, но оставляют веру.

История о любви. Трудность первого шага, его нелепость и влекущая простота в результате. Кажущаяся неприступность, бросающая вызов возможностям. Неопытность и "Кама Сутра", которая от нее спасает. И первый страх, и первые советы, и первый раз — и пусть теперь соседка по коммуналке подсматривает в дверной глазок за всем, чему научила "Кама Сутра".

Это история о превращении. Шаг — и серая форма дружинника сменяется ярким костюмом стиляги. Шаг — и ты уже закручен в дьявольском вихре буги- вуги. Шаг — и пальцы, которые вчера жали на кнопку заводского станка, сегодня жмут на клавиши саксофона. Шаг — и вот ты уже кладешь свой билет ВЛКСМ на стол секретаря. Шаг — и ты уже не скован одной цепью и не связан одной целью. Шаг — и от твоего имени МЭЛС (Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин) так же обреченно, как из мавзолея, убирается Иосиф Виссарионович. Шаг — и ты в сказке, которую создал сам.

История о времени. Ты молод, а в "коммуналке" кухня опять занята, а на улице в лотках — эскимо по 30 копеек, а в пивной — вобла и граненые бокалы с пенным "Жигулевским", а по автостраде "Победа" обгоняет дребезжащий трамвай, похожий на бочонок бургундского, а винил — только на "черном" рынке, а кровать опять скрипит, как любовница-скряга, а на баяне играть все еще безопасней, чем на саксофоне.

История-сказка, сделанная крупными мазками, превращающими все в музей образов, которые, наполняясь изнутри музыкой, выращивают сквозь миниатюрные плечи мускулистые крылья и взлетают высоко-высоко над Москвой-рекой.

История-фарс, где пляшет старик Янковский, "свой в доску" Гармаш в семейниках растягивает, как волшебного змея, баян, а ребенок, само собой, рождается не с тем цветом кожи.

История с концом-манифестом, извиняющимся перед Б.Г. и кричащим, что рок-н-ролл не мертв: он не может умереть в принципе, ведь это уже давно не всего лишь музыка, а тот Мефистофель, который в сердце каждого слушателя лукаво следит, чтобы никто не вышел отсюда… обычным.

История, сделанная до слез примитивно, так, как если в миллион раз упростить "Стену" Pink Floyd, попутно выбросив оттуда всю оригинальную музыку, но история, претендующая не на культовость, а на то, чтобы быть всего лишь рассказанной. Или, скорее, спетой.

Павел Павленко